Караван историй - «Это раньше в опере пели пышные дамы.  Сейчас очень сложно найти Татьяну Ларину – пенсионерку»

Дмитрий Бертман: «Это раньше в опере пели пышные дамы.  Сейчас очень сложно найти Татьяну Ларину – пенсионерку»

Увидев меня, женщина в испуге вжалась в кресло, как Графиня в «Пиковой даме», и я в полном соответствии с мизансценой заговорил, как Герман: «Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь, я пришел вас умолять о милости одной! Подпишите документы на новый театр!» Она удивленно: «Какой?!» - «Геликон-опера»…

- У вашего театра необычное название. Почему «Геликон-опера», а не какая-нибудь еще?

- Как-то сидели с Гришей Заславским - первым директором нашего театра, а ныне ректором Российской академии театрального искусства, с которым дружны со школьной поры, - листали словарь античных терминов и наткнулись на слово «Геликон». Так называется гора в Греции, на которой по преданию Аполлон водил хороводы с музами. Нам показалось, что это слово очень подходит для храма оперного искусства.

В 2019-м во время гастролей в Греции мы побывали на своей «исторической родине». Дали концерт в православном монастыре Осиос Лукас и подарили монахам наш флаг. Отныне каждый путник, назвавший пароль «Геликон-опера», может рассчитывать на радушный прием и ночлег. Тридцать один год назад и не предполагали, что когда-нибудь посетим эти места. 

- А с чего и кого начинался «Геликон»?

- С пяти артистов, моих однокашников по ГИТИСу, с которыми я поставил «Мавру» Стравинского. Не потому, что горячий поклонник этого композитора, а потому что вокалистов у нас было мало, а это опера на четверых.

Время-то тяжелое: в 1990-м в Москве работали только три музыкальных театра, и везде штат заполнен. Никто из выпускников ГИТИСа не мог устроиться, даже самые талантливые. Вот мы и решили сделать «спектаклик» от безысходности. Потом еще один, и еще, и назвались театром.

Сначала все было «по любви», на безвозмездной основе. А потом ученый Александр Пашковский, разрабатывавший компьютерные программы, дал нам огромные по тем временам деньги – две тысячи рублей, если не ошибаюсь, - на которые мы сделали декорации, сшили костюмы. Он и стал нашим первым спонсором. Театр еще никто толком не знал. Афишу, висевшую на Доме медика, где мы выступали, изготовили от руки, гуашью.

Однажды играли всего для двух зрителей – больше никто не пришел, - зато каких! Святослава Рихтера и Нины Дорлиак. Они откуда-то узнали о новом театре и пришли послушать оперу  Стравинского. Никогда не забуду этот спектакль…

- Дом медика на Большой Никитской был одним из самых известных культурных центров Москвы. Как вы туда попали?  

- По блату. Но специфическому. Дело в том, что директором ДК на протяжении тридцати лет являлся мой отец – Александр Семенович Бертман, заслуженный работник культуры, режиссер, сценарист, поэт и очень теплый и чуткий человек. На мою просьбу сыграть оперу в маленьком зальчике он ответил: «Пожалуйста, только заплати аренду». После чего у нас случился довольно серьезный конфликт.

Мне казалось, что папа не должен брать с нас деньги, но он сказал:

- Не могу создавать для тебя особые условия, только потому, что ты мой сын.

- У нас нет средств!

- Ищи.

 Напротив Дома медика располагался магазин «Ковры». Он и сейчас существует, его владельцы – наши партнеры. И те ребята дали деньги, которыми мы оплатили аренду.

Вскоре нас отправили за границу, очень смешным образом. Пришла Мария Ивановна из Краснопресненского райисполкома:  «Слышала, у вас есть спектакль «Аполлон и Гиацинт». Наш район – побратим города Ингольштадта в Баварии. Через месяц у них состоится фестиваль цветов, и мы хотели бы вас туда отправить с этой постановкой» Она не знала, что опера Моцарта совсем не про цветы, но я об этом умолчал. Немного переделал спектакль, чтобы он хоть как-то соответствовал тематике мероприятия, и мы отправились в Германию.

Это были наши первые гастроли, очень камерные. У нас ведь поначалу всего пять музыкантов играли, «скрипка, бубен и утюг». Мы их приглашали прямо в день спектакля, за репетиции платить было нечем. В Ингольштадте за тысячу марок я купил машину опель Senator, всю ржавую. И мы с замечательным певцом Вадиком Заплечным погнали эту рухлядь через Германию, Чехию и Белоруссию в Москву – чтобы продать и выручить денег на театр.

Перегонщиков тогда пасли бандиты. Нас бог миловал от рэкета, но было очень страшно. В Праге ночевали в опеле прямо на Вацлавской площади, в Минске - на территории мотеля. В Москве сразу дали объявление в газету «Из рук в руки» и неплохо спекульнули. Выручили три тысячи долларов, на которые жили целый год. Все сотрудники зарплату получали.

В 1993-м приехали на гастроли в Питер. Руководитель театра «Санктъ-Петербургъ Опера» Юрий Александров рассказал, что его коллектив получил статус государственного и бюджет от города, и я решил последовать его примеру. Обратился в правительство Москвы и стал оформлять необходимые документы. Вдруг вызывает один высокопоставленный чиновник:

- Президент Ельцин издал указ, ограничивающий создание новых  бюджетных учреждений культуры. Он вступит в силу через неделю. А заседание московского правительства, на котором будут решать  ваш вопрос, - завтра. В пакете документов не хватает всего одной бумаги за подписью начальника Департамента финансов Коростылева. Если добудете ее до завтра, успеете проскочить. Если нет, о статусе государственного театра придется забыть.

 - А как ее добыть?

 - Не знаю. Я вообще не имею права рассказывать вам об этом, как и давать документы. Но если отправлю их официальным путем, вы ничего не успеете. Берите и ищите каналы.

Никаких каналов у меня не имелось. Адрес Департамента финансов  узнал в ближайшем киоске Мосгорсправки. В то время в правительственных учреждениях не было такой жесткой пропускной системы, как сейчас. Я без труда прошел в приемную Коростылева и услышал, что он в отпуске, его замещает некая Фетисова. Кабинет на пятом этаже.

Там дорогу преградили секретари:

- Вы записаны?
- Нет.  

- Можем записать вас на следующую неделю.

- А сейчас пройти нельзя?

- Анна Никитична занята.

Выпроводили в коридор. Но я снова пробрался в приемную и сразу рванул к заветной двери.

- Вы куда?!

- Я сын, - почему-то вырвалось у меня.

 Секретари остолбенели, и я влетел к Фетисовой. Увидев меня, женщина в испуге вжалась в кресло, как Графиня в «Пиковой даме», и я в полном соответствии с мизансценой заговорил, как Герман:

- Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь, я пришел вас умолять о милости одной! Подпишите, пожалуйста, документы на новый театр!

Она удивленно:

- Какой?!

- «Геликон-опера». Мы находимся на Большой Никитской.  Завтра играем «Паяцев», приходите!

- Ой, как я люблю эту оперу! – вдруг заулыбалась дама. - У меня и сын поет в хоре.

Секретарша приоткрыла дверь:

- Анна Никитична, мы не виноваты, он сам!

- Выйдите отсюда, дайте спокойно поговорить!

Побеседовали  о Верди, спели пару отрывков из «Паяцев».  Фетисова не сразу решилась поставить подпись на необходимом нам документе: «Должно пройти специальное заседание. Но оно состоится не скоро, и вы не получите статус… Ладно, возьму на себя ответственность».

В мэрии не поверили, что подпись настоящая: «Анна Никитична - суровая бюрократка и крайне осторожный человек. Как вам это удалось?» Но дело было сделано. Театр получил государственный статус и бюджет на тридцать единиц. Это казалось безумно много по сравнению с пятью музыкантами и восемью артистами. Тогда уже их было восемь…

Очень помогла нам и Лидия Игнатьевна Матусевич, начальник планово-экономического отдела Департамента культуры. Меня все пугали этой влиятельной дамой: «Даже не суйся к ней с бухты-барахты! Она такой сложный человек! Надо подгадать, чтобы настроение было хорошее, и обязательно цветов красивых купить, чтобы к себе расположить». А я очень нуждался в расположении Матусевич, чтобы утвердить новый бюджет.

Долго не решался к ней пойти. Но наступил момент, когда откладывать визит больше нельзя. Шикарных цветов купить не сумел, в девяностые с ними была напряженка. Взял несколько букетиков ландышей у бабушки, торговавшей на улице. Когда зашел с ними в кабинет, Матусевич подняла глаза от бумаг и ахнула: «Ой, ландыши, мои любимые! Какая прелесть! А мне все время розы эти мертвые несут!» Потом осеклась и спросила:

- Вы кто?

- Руководитель нового театра.

Познакомились и как-то быстро нашли общий язык. Лидия Игнатьевна стала часто к нам приходить, смотреть спектакли и влюбляться как зритель в «Геликон».

Однажды сказала: «Какая ужасная обувь у артистов! Так нельзя. Купите новую, хорошую, я вам выделю деньги». Потом поинтересовалась:

- А сколько должно быть музыкантов в опере? У вас их что-то мало.

 - В других театрах - сто человек.

 - Я вам подпишу бюджет на сто десять.

И у нас, наконец, появился полноценный оркестр…

Бог часто посылал мне людей, заинтересованных не в какой-то личной выгоде, а в том, чтобы театр рос и развивался. Они в него влюблялись, поэтому и помогали.

Так было и со стройкой. Реконструкция здания шла долго и мучительно, требовала огромного количества согласований, встреч, писем и постоянной борьбы. Восемь лет мы работали в бывшем помещении театра Et Cetera на Новом Арбате. Как только съехали с Большой Никитской, историческая усадьба Глебовых-Стрешневых-Шаховских оказалась в центре внимания самых разных структур и людей. Многие мечтали ее заполучить и не гнушались никакими средствами. Доходило до того, что меня караулили у подъезда с автоматами, пытались запугать. Потом пришлось отбиваться от «защитников» архитектурного наследия. Что они творили, не передать словами! Но в конечном итоге мы победили, даже несмотря на смену городского руководства.

- Да вы просто везунчик по жизни!

- По-моему, любой человек везунчик. Надо просто видеть в людях только хорошее. Не ждать того, что не дано, и не списывать неудачи на невезение. Многие считают – у меня это не случилось, значит, я неудачник. Но им везет в чем-то другом! А они этого не замечают.

- А как вы стали оперным режиссером?

-  По большому счету, от лени. Я ведь лодырь по натуре, да, да не смейтесь! Мама мечтала, что стану пианистом, и очень рано отдала в музыкальную школу, а я не хотел часами сидеть за инструментом потому, что был увлечен режиссурой.    

Я влюбился в оперу в детстве и фактически вырос в Театре Станиславского и Немировича-Данченко, куда ходил на все спектакли. И в Большом часто бывал, пробирался всеми правдами и неправдами на репетиции великого режиссера Бориса Александровича Покровского. Иногда по часу прятался за ложей в зале, чтобы в удобный момент вынырнуть оттуда.

Свои первые спектакли ставил еще маленьким, под диваном. Потом режиссеры Кама Гинкас и Гета Яновская, дружившие с родителями и часто бывавшие у нас дома, показали, как сделать сцену в книжной полке.  Чуть позже папин лучший друг Владимир Бугров подарил мне огромный макет, занимавший полкомнаты. Там было все, как в настоящем театре: поворотный круг, запускавшийся пультом от игрушечной железной дороги, планшет сцены, обитый пенопластом, к которому иголками крепились декорации. И каждый день ровно в семь часов у меня начинался спектакль. Артистов не было, только две фигурки для масштаба. Действие воображаемое, под музыку с пластинки.

Я ставил все, что видел в Большом и театре Станиславского. Не только оперы, но и балеты. И у меня примерно так же все и выглядело! Не хуже. Своими постановками я без конца насиловал гостей. Заводил в комнату и заставлял смотреть под музыку смену декораций.

Однажды пришли Гинкас и Яновская, а в моем театре шел балет «Лебединое озеро». Кама заинтересовался:

- А можно повторить этот момент?

- В театре ничего не повторяется. Надо смотреть до конца, - отрезал я. - После окончания спектакля мы можем что-то показать на бис.

 Потом Гинкас использовал этот фрагмент в спектакле «Вагончик» во МХАТе. И я этим горжусь.

- Родители вас поддерживали?

- У меня была полная свобода. И когда разрезал мамино платье с люрексом, чтобы сделать занавес, мама простила, потому что тоже любила музыку и театр и понимала: сын действовал из любви к искусству.

По профессии она преподаватель английского. Родители познакомились в Институте культуры, где папа был студентом режиссерского факультета, а мама преподавателем. Он тогда только пришел из армии, она – из иняза.

Папа был очень музыкальным и, не зная нот, играл на всех инструментах - фортепиано, гитаре, виолончели, скрипке. Подбирал любую мелодию. Эта способность мне, видимо, передалась от него. Первые годы в музыкальной школе я тоже играл по слуху. «Снимал» любые произведения с пластинок с записями великих музыкантов. Взрослые об этом не знали и восхищались: «Какой способный мальчик! Как играет!» Когда случайно выяснилось, что мальчик не знает нот, разразился страшный скандал, и началась муштра, которую я не выносил. Но мама стойко держала оборону, музыкальную школу пришлось окончить. Моя учительница была уверена, что пойду в Консерваторию, и заплакала, узнав о поступлении в ГИТИС.

Папы уже давно нет, а мама по-прежнему со мной. Она всю жизнь преподавала в Институте культуры. Заведовала кафедрой иностранных языков. В прошлом году после прихода нового ректора была вынуждена уйти. Сейчас работает в МГУ и проводит тематические вечера в нашем театре - так называемые «Гостиные  Людмилы Жумаевой». Зал каждый раз битком. Мама счастлива, говорит, надо было давно уйти с прежней работы…

- В ГИТИС поступили легко?

- Ну, как легко? В тот раз впервые на режиссуру приняли абитуриента шестнадцати лет. Семнадцать мне исполнилось в конце октября. Таких юнцов никогда не брали, только взрослых людей с образованием и опытом. Сказали, что это эксперимент, и я могу вылететь в любую минуту. Но я не вылетел.

На третьем курсе уже поставил драматический спектакль в Калинине. Потом музыкальный - в театре оперы и балета республики Коми. В Москве молодому режиссеру было нереально устроиться, и я мечтал: «Вот бы поехать в Сыктывкар после окончания института! Я бы там работал с огромным удовольствием!» О собственном театре даже не помышлял…

- Работа режиссера драматического театра и оперного похожа?

- Да, но механизмы отличаются. Драматические режиссеры учатся вместе с артистами драмы и разговаривают с ними на одном языке. А наши артисты учатся в консерваториях и не владеют той школой, которую преподают в театральных институтах. И когда режиссер драмы сталкивается с прихожанином другого «храма искусства», тот его обманывает в одну секунду.  

Начинается все, как в драматическом театре – с так называемого застольного периода. Когда все сидят и разбирают материал, певцы кивают режиссеру, дескать, все понимаем. А потом выходят на сцену, складывают ручки на груди и дуют в свою дуду. Режиссер в шоке: «Я же им все объяснил! Они кивали, а теперь ничего не могут сделать!» А дело не в певцах, а в том, что он не готов к работе с ними. Музыкальных режиссеров затачивают на работу с такими артистами.

- Сейчас только ленивый режиссер не берется за оперу. Почему?

- Начнем с того, что в опере другой уровень гонораров и престижа. Международный, если можно так сказать. И в обычном театре существует языковой барьер, а здесь его нет. Но многие режиссеры терпят крах, потому что просто решить «А поставлю-ка я оперу!» нельзя. Каждый клавир должен быть выучен, хотя бы только как исполнителем.

Возьмем Чайковского. Все его великие произведения -  исповедальные. Петр Ильич не из головы их придумывал. Недаром партитуры залиты слезами, кофе, засыпаны пеплом от папирос. Творческий процесс был мучительным. Без этих мук и в театре невозможно.

Конечно, бывают приятные исключения из правил, когда постановкой оперы занимаются люди, которые любят этот вид искусства, интересуются им, и сами являются музыкантами. Но вообще без любви и школы заходить на эту территорию не стоит. Хотя «дилетант» может выплыть за счет талантливой работы художника и интересного дизайна.

- Дирижер может помочь режиссеру сделать спектакль?

- Очень редко. Многие слышат его по-своему и всячески сопротивляются режиссеру, не понимая, что происходит на сцене. Как часто мы наблюдаем дирижера, уткнувшегося в партитуру и не поднимающего глаз! Артисты на сцене поют свои партии наизусть, да еще на чужом языке и в сложнейших мизансценах, а он смотрит только в ноты. Это ужасно.

- Вы мало ставили в России, в основном, за границей. Почему?

- Так получилось, что когда очень хотел ставить в России, никто не приглашал. А сейчас, даже если бы кто-то пригласил, сам бы не захотел. В родном «Геликоне» моя Россия.

За границей, вы правы, поставил больше семидесяти спектаклей. Работал с замечательными артистами, дирижерами, многому научился и привнес эти знания в «Геликон» - менеджмент, сценические технологии. Когда мы строили театр, очень пригодился опыт, приобретенный за рубежом. С технической и управленческой точки зрения это была замечательная школа. Я взял все самое лучшее от всех театральных систем.

- Но за рубежом работают по другой методике, нежели у нас. Собирают интернациональную «бригаду» звезд, быстренько ставят спектакль и разбегаются!

- Знаете, у нас в театре недавно был Даниэль Баренбойм, руководитель Берлинской оперы и один из столпов современного оперного искусства. Мы с ним беседовали на самые разные темы, и маэстро вдруг сказал: «Знаешь, я уверен, что будущее оперных театров за постоянными труппами. Потому что в ином случае опера превращается исключительно в бизнес и не развивается».

Кстати, в Германии восемьдесят три оперных театра, и в восьмидесяти - постоянные труппы. Конечно, не все театры могут себе это позволить. Такое возможно при поддержке государства.

 Лично я приверженец постоянной труппы. При такой форме работы люди занимаются искусством, а я как художественный руководитель и директор театра несу ответственность за каждого артиста. И он развивается. Сегодня певица исполняет партию Розины, завтра Ольги и так далее. Я могу ее делать разной в каждом спектакле. А при другой системе у меня нет возможности заниматься ее развитием. Я должен поставить спектакль в срок и получить хорошую прессу и следующее приглашение на постановку.  

При такой форме работы у режиссера вообще нет возможности выбрать исполнителей! Вот, допустим, приезжаю я ставить в театр категории А, и кастинг-директор собирает мне певцов со всего мира. И я не то, что не участвую в их подборе – даже права такого не имею. Могу только порекомендовать кого-то, или попросить обратить внимание на определенного артиста. Кастинг-директор подбирает состав, исходя из вкусов художественного руководителя, своих личных и сложившихся взаимоотношений с агентствами. То есть, может взять какую-то суперзвезду подешевле, но за это в нагрузку - пятерых артистов «похуже». Такая ситуация очень распространена.

- Зато артистов, наверняка, устраивает эта модель. Особенно звезд, получающих огромные гонорары!

- Да, но пандемия сделала свое дело, ситуация начинает меняться. Все, кто работали в ансамблевых театрах, получили поддержку государства. А звезды, получавшие огромные гонорары, остались ни с чем. И для многих это не просто потеря денег, а настоящий крах. Они ведь содержат кучу сотрудников, визажистов, массажистов, пиарщиков и так далее. Одеваются в определенные бренды. Выплачивают кредиты за замки и дома. И вдруг привычный образ жизни рухнул. Я знаю, что многие сейчас продают недвижимость. Пребывают в растерянности.

Есть такая организация «Опера-Европа», объединяющая дирекции всех оперных театров, и она в свое время, чтобы конкуренты не переманивали артистов, установила определенный лимит на гонорары, так называемый top-fee. Выше им не могут платить. Потолок – 15 тысяч евро за спектакль. Звезды поют за эти деньги в театрах категории А, потому что петь на сценах  Метрополитен, Венской оперы, Ла Скала очень почетно. А на концертах берут 100-150 тысяч евро. В России еще больше.  

Сейчас у них нет таких концертов, потому что закрыты многие страны, и спектаклей тоже нет.

- Пострадали в основном суперзвезды?

- Да, и когда театры начнут открываться, у них вряд ли будут те же возможности, что и раньше. Они потеряли очень большие деньги за пандемию, и вряд ли смогут приглашать очень дорогих певцов. Платить нечем.

- Вы редко приглашаете артистов «со стороны». Получается, у вас единственный в своем роде театр «без звезд»?

- Почему же? Все зависит от того, кого считать звездами.

У нас много певцов, у которых не настолько раскрученные имена, как у некоторых артистов, но они поют в тех же театрах категории А. И молодежь быстро становится такой же востребованной.

Знаете, если бы я был просто менеджером, то, возможно, поступал бы по-другому. Но так как я художник, режиссер, то для меня самое главное – оттачивать мастерство моих певцов, «оттюнивать» труппу. А когда приезжают чужие люди, «оттюнивать» нечего.

- Для вас важнее вокальные данные артиста или его драматический талант?

- Вокальные данные даже не обсуждаются. Это как наличие рук и ног. Естественно, я не возьму в труппу человека с плохим голосом, каким бы артистом он ни был. А дальше смотрю, как этот человек может воздействовать на меня и зрителей. Насколько он возбудим, манок, податлив. Как может использовать свои данные. Не просто демонстрировать связки, которыми его наградили родители, а интонировать смысл.

- Где же берете своих замечательных певцов?

- У нас всегда огромный конкурс. Никогда не бывает вакансий.

Сейчас, мне кажется, у нас лучшие тенора. Ваня Гынгазов, Игорь Морозов, Шота Чибиров, Виталий Серебряков, Дима Хромов, Сережа Абабкин, Ваня Волков могут исполнять весь теноровый репертуар.

И наши басы - Леша Тихомиров, Саша Киселев, Миша Гужов, Стас Швец - просто столпы вокального искусства. Как и тенора, поют по всему миру.

- Почему же имена этих замечательных артистов известны лишь узкому кругу поклонников оперы?

- Это проблема, причем, не только оперы. Но смотрите, что происходит - в прессе практически уничтожены отделы культуры. В Москве они сохранились лишь в паре газет, а раньше занимали целые этажи в крупных изданиях. Теперь максимум, что может пролезть в какую-то газету на культурную тематику, это заметка величиной с абзац. И вся культура держится на конкретных людях – не будет их, не станет и этой темы.

На телевидении существует единственный канал об искусстве - «Культура», я его обожаю. А раньше трансляции опер из Большого театра передавали по первой программе в лучшее эфирное время. Хотя сейчас происходит интересный процесс. Опера становится популярным искусством.

- И чем это вызвано?

- А почему люди ходят в магазины натуральных продуктов? Хотят покупать фермерскую картошку и молоко? Опера - тоже своего рода натурпродукт. Люди поняли, что их обманывают на эстраде – микрофонами, фонограммами. Наслушались суррогата и увидели молодых, красивых, талантливых оперных певцов. Ту же Аню Нетребко, абсолютно не соответствующую стереотипу оперной дивы. Это раньше в опере пели пышные дамы. Сейчас очень сложно найти Татьяну Ларину - пенсионерку. Любой театр берет на эту партию молодую стройную певицу.

И технологии другие. Машинерия, оформление очень шагнули вперед. Поэтому опера стала модной. Мы видим в зрительном зале огромное количество молодых лиц.

- А как вы относитесь к «авангардным» постановкам, вызывающим столько споров?

- Вы знаете, Борис Александрович Покровский мне однажды сказал: «Что такое правильная режиссура? Свобода выбора. Вот вам приносят блюдо в ресторане. На нем курица – ножки, попки, крылышки, разные части. Говорят – кушайте, пожалуйста. Вы берете вилку и думаете: «Съем-ка я белое мясо, оно диетическое». А потом сомневаетесь: «Нет, оно, наверное, сухое. Ладно, можно один раз позволить себе ножку. Она такая красивая! Но жирная. Лучше возьму крылышко». Выбираете, что хотите, и получаете удовольствие. А если повара провернули курицу с костями через мясорубку, потом смешали ее неизвестно с чем и предложили вам, лишив выбора, нужно вам такое блюдо?» Так же и в искусстве. Пусть цветут все цветы.

- Но режиссура должна основываться на том, что написано автором?

- А кто знает, что им написано? Начинается все с оригинального произведения, по которому пишется либретто, или просто с либретто. Композитор создает оперу на базе этого литературного источника. И если взять, например, «Пиковую даму», то у Чайковского она своя, не такая, как у Пушкина.

По идее, режиссер должен изучить партитуру и понять, чего  хотел автор. Но не смотреть ремарки, а увидеть оригинал. Потому что ремарки чаще написаны не композитором, а издателем. Когда в «Травиате» указано «Виолетта пошла налево», это не значит, что она по мизансцене должна идти в эту сторону. И это не значит, что надо всегда ставить каноническую «Тоску», когда героиня с двумя канделябрами ставит крест на Скарпиа. Для чего тогда делать свой спектакль? Чтобы в сотый раз повторить то, что было до тебя? Это плагиат штампов.

Мне важно, как сегодня, в семь вечера это произведение может на нас воздействовать. Я всегда смотрю на оперу с позиции зрителя, а не режиссера.

- А как принимаете решение, что сейчас нужна «Тоска», а, не допустим, «Царская невеста»?

- В прошлом сезоне я взял «Тоску», поскольку время было тяжелое. Весь репертуар поменял, потому что понял - в связи с пандемией нам запретят полную загрузку. Потом мы выйдем на большое название, но нужно будет поставить такое, где мало массовых сцен. «Тоска» подходит идеально. Там одна массовая сцена. К тому же это популярная опера, и у нас есть идеальные исполнители на главные партии, что очень важно. А дальше я стал думать: как сделать так, чтобы сегодняшнему зрителю был интересен этот материал? Зрителю, который летает по всему миру, сидит в Интернете, имеет фейсбук, смотрит зарубежные сериалы и постановки опер в лучших мировых театрах?

Когда-то пытался самовыражаться – посмотрите, как сделал это и это! А потом успокоился. И сейчас хочу, чтобы было интересно. Моя задача – создать такой театр, в который зрители приходят независимо от конкретного спектакля, уверенные в том, что получат удовольствие на любом. И когда я ставлю, мне важно самому оставаться зрителем. Не изобретать велосипед там, где давно ездят «Бентли».

- В драме периодически случаются всплески всеобщего увлечения тем или иным названием, когда несколько театров вдруг ставят «Гамлета» или «Вишневый сад». В опере существует мода?

- В опере очень консервативный репертуар, но, думаю, ситуация постепенно будет меняться.

Когда-то я ставил в Торонто «Мертвый дом» Яначека. Потрясающую пятичасовую оперу, где действие происходит в мужской тюрьме. Параллельно шла «Тоска». И она продавалась хуже, чем «Мертвый дом»! Мы даже сыграли два дополнительных спектакля. Потому что так была выстроена программа этого театра до нас, и публика в Торонто молодая.

Это вообще молодой город. Почти каждый житель не коренной канадец, откуда-то приехал. Люди говорят: «У нас две жизни. Одна до эмиграции, вторая после». У них мозги заточены на восприятие нового, непривычного. Поэтому там всегда будет лучше продаваться современная опера.

- Хорошо, это в Канаде. А в Европе?

- Европа более консервативная, конечно. Там хотят посмотреть, как режиссер вывернул «Травиату» тридцать пятую по счету. Давайте его поругаем! Покричим «бу»! Итальянцы самые консервативные в этом смысле. Они вообще хотят видеть только одну версию «Травиаты». Им тридцать пять не нужно.

- А у нас какая ситуация?

- Одно время мы теряли классическое искусство. Оно было практически альтернативным. А сейчас сделалось главным. И публика стала другой.

Она вообще у нас особая. Почему в России не приживается мюзикл, как мне кажется? Наш человек никогда не успокоен. Никогда не знает, что будет завтра. Мы живем с постоянным подозрением и готовы ко всему. Прививку не делаем, потому что подозреваем тех, кто нас уговаривает вакцинироваться, в каком-то умысле.

Наш человек все время пребывает в состоянии стресса. Мюзикл – для тех, кто может расслабиться. А опера – это как раз стресс.

- Ну да, всласть пострадать в театре – это по-нашему! У вас рыдают на спектаклях?

- Конечно, еще как! В принципе, настоящий мюзикл тоже должен пробуждать эмоции, на нем вполне можно заплакать. Этим он, кстати, отличается от оперетты – драматическим или трагическим финалом. К тому же в оперетте все действие происходит в разговорных сценах. Фактически можно вырезать любой музыкальный кусок, ничего не изменится. Он дублируется в диалогах. В опере невозможно это сделать, и в мюзикле действие сквозное. Если это не ревю.

- Вы занимаетесь оперой уже много лет. Какие тренды наблюдаете?

- Ничего нового нет. Осовременивание опер как тренд зародилось в начале двадцатого века. Если взять «Евгения Онегина» 1922 года в постановке Константина Сергеевича Станиславского, то он уже шел в современных костюмах, не пушкинской эпохи. И когда Германия стала делать свои перевертыши, в этом не было ничего нового. В России они появились в начале двадцатого века. У Немировича-Данченко в «Травиате» действие в театре происходило. 

Потом начался дизайнерский театр, когда на сцене павильон, жесткая комната. И это тоже быстро превратилось в штампы.

- В общем, трендов нет, но наметилась тенденция возвращения оперного театра к традиционной репертуарной модели?

- Думаю, все к этому идет. Хотя для меня было удивительно, когда Баренбойм об этом сказал. Он великий музыкант, который может выбрать лучших артистов, каких захочет. Любой готов для него все бросить и приехать.

- Чего вам не хватает?

- Денег. Для театра. Слава богу, московское правительство помогает, и Минкульт, но очень много интересных замыслов, которые хочется осуществить.

- А отпуск у вас бывает?

- Не-ет! Когда у меня отпуск в театре, я что-нибудь ставлю в другом месте. Например, руковожу Международным музыкальным фестивалем в Эстонии. После закрытия сезона в «Геликоне» должен был лететь в Таллинн. Ставить «Сестру Анжелику» Пуччини. К сожалению, фестиваль отменили по понятным причинам.

- И за какой минимальный срок можно поставить оперу?

- Шесть недель. «Сестра Анжелика» – маленькая опера. Ее я  должен был поставить за две с половиной недели. Но это был уже практически готовый спектакль, в голове все давно сложилось.

- В драме не предлагают поработать?

- Галина Борисовна Волчек раз пять уговаривала поставить спектакль в «Современнике». Табаков звал в МХТ. Я сразу отказывался. Они обижались. У нас ведь были прекрасные отношения, оба очень помогали мне с «Геликоном». Поддерживали всегда. Но я честно говорил, что не смогу поставить у них спектакль, потому, что буду чувствовать себя не в своей тарелке. Мне будет не хватать музыки, певцов.

Часто бываю в драматических театрах. Очень люблю спектакли Римаса Туминаса, на которых становлюсь просто зрителем и получаю огромное удовольствие. Начинаю плакать, хохотать. Отключаюсь как профессионал, что самое ценное. Это большая редкость, когда приходишь к коллеге и забываешь о технологии, становишься ребенком.  На спектаклях Туминаса  случается.

Он мне очень близок, потому что делает абсолютно новый театр, но не за счет каких-то надуманных примочек, а за счет актера. У него не режиссерский театр. Он актерам делегирует свой замысел. И получается очень интересно.

Театр – первым делом эмоциональное воздействие, не концептуальное. Когда режиссер сочиняет концепцию, это  неправильно. Концепция должна стать результатом работы, к ней надо прийти через эмоцию. Тогда зритель отреагирует и тоже придет к твоей концепции. А начинать с этого невозможно.

Эмоция для меня – главное при выборе материала. Я отталкиваюсь от себя и каких-то призраков в зале. Например, как бы это оценил какой-то парень, которого наказали оперой, привели в театр родители? Или коллега, знающий произведение с детства? Его я тоже должен удивить. Или Борис Александрович Покровский?

- Чем будете удивлять в новом сезоне?

- Оперой Гиля Шохата «Альфа и омега» на иврите. Она впервые будет поставлена в России. Шохат - потрясающий израильский композитор, пианист и дирижер. Его произведения шли и в Германии, и в Японии. Опера про сотворение мира и про то, как рай может стать адом.

- Иврит – язык непростой…

- Французский тоже нелегкий. И немецкий. Мы все на оригинале поем. Опера очень красиво звучит на иврите, но будут титры.  

После «Альфы и омеги» выйдет «Аида» Верди.

- Сколько опер вы поставили в общей сложности, не считали?

- Сто шестьдесят семь, что ли…

- По статистике, их две с лишним тысячи. Есть куда стремиться!

- Главное, чтобы это было в удовольствие. Многие оперы я поставил дважды, трижды. «Евгения Онегина» - девять раз. «Травиату» восемь, в разных странах и по-разному. Конечно, можно не напрягаться, переносить одну и ту же постановку на разные площадки, бизнесом заниматься. Я пробовал. Не интересно!

 

Беседовала Елена Ланкина
Источник: Караван Историй

 

  

 

 

 

 

 

 

 

 

Касса театра 8 495 250-22-22

© 2021 Геликон-опера

Создание сайта - Dillix Media